Я вас правильно поняла, что таких бабуль-дедуль в других конфессиях быть не может априори?

Здравствуйте, Мила!
Православие - исторически титульная конфессия в России, а Россия исторически каноническая территория Православной Церкви. По сему, Православие в России в "тренде" будет всегда. Иным христианским конфессиям всегда будет отведена роль религиозного меньшинства. Это прекрасно показали 90-е годы, когда РПЦ только оправлялась от коммунистических гонений, и только начинала разворачиваться в полный рост. В это же время западные, в первую очередь, американские неопротестантские миссии вваливали в Россию миллиарды долларов, и посылали тысячи своих проповедников для "евангелизиции", читай, неопротестантизации России. Такие возможности, какие были у них тогда, православным даже не снились. Помню, какой канал не включи - западные проповедники вещают. Я был "в теме", по этому в курсе. И чо? А ничо! Народ российский в большинстве своем, неопротестантскую идею не воспринял. Набрали они свой кворум в начале 90-х, и на этом успокоились, а сейчас по-тихому сдуваются, ибо отток из неопротестантских общин в традиционные Церкви давно уже превышает приток. "Пробуждения России" по-неопротестантски не получилось.

Но и приток в РПЦ так же замедлился, если не встал вообще. Я говорю о настоящем времени, тем более, что все эти скандалы вокруг РПЦ не пошли на пользу.

И РПЦ еще совсем далеко до расцвета. Никто как раньше не говорит про человека "То-то я смотрю, что ты у святого причастия редко бываешь". Можешь и вообще не бывать(как и делают 95% населения), никто тебе это в упрек не поставит.

Как русская церковь упустила свой шанс.

Этот текст был опубликован в апреле – когда, казалось, накал противостояния общества и церкви был очень высок. Сейчас он еще выше, а текст этот – еще актуальней.

Недавно в поисках бабушкиных мемуарных записок я наткнулся на другой исторический документ – остаток моей школьной тетрадки, судя по надписи «kaina 30 kop.», склеенной в советской Литве, судя по тригонометрической задаче, которую я сейчас уже не смогу решить, – относящейся к 9 классу советской школы, то есть году к восемьдесят пятому или восемьдесят шестому. На последней страничке тетрадки нарисован рок-музыкант.Cудя по надписи у него на груди – Sex Pistols, – это панк. А рядом на обложке тетрадки два христианских храма – западный и православный.

Соседство панка и христианских церквей в тетрадке у советского школьника самого непослушного возраста – никакой не панк-молебен у алтаря. Так это мог бы понять современный школьник, который ничего подобного не нарисует (не в художественном смысле). А тогда церковки и Sex Pistols вместе были кнопкой в стул советской учительницы, да что там – всей учительской, совету дружины и комитету комсомола. Они вместе были молебном о быстрейшем упокоении советской действительности.

Тогда я знал, что интеллигенция и церковь могут не любить друг друга. Но я знал это по классической русской литературе: поп – толоконный лоб, «Лука сказал: попу», Чернышевский против церкви, Набоков против Чернышевского и церкви. А в жизни я видел совсем другое. Культура и вера сильно сблизились в советское время.

Самая либеральная интеллигенция находилась с церковью в одном пространстве несвободы, в одной неволе. Читать Набокова и Библию, писать авангард и иконы – было проявлением либерализма. Свобода личности состояла наряду с прочим в том, чтобы поститься, бывать в храме, иметь духовника, исповедоваться, паломничать в монастыри, читать молитвенное правило и духовную литературу – даже весьма консервативного содержания. Многие интеллигенты 70-х и 80-х годов, которых сейчас мы бы назвали либералами, и чьим наследникам сейчас в голову не приходит молиться, в те времена стали практикующими христианами. Верующие и либералы были одним классом антисоветских позвоночных.

Разве Бродский, великий поэт и либеральная икона (простите за дурной штамп), не писал про Рождество, про старика Симеона и пророчицу Анну, про «шепни в ушную раковину Бога»? Это ведь про храм.

Трудно поверить, но церковь сближала нас с Западом. На Западе были богословские дискуссии, соборы, священники, пишущие стихи, и композиторы, пишущие «Страсти». Там был Папа Иоанн – Павел Войтыла, наконец. И даже когда во французской комедии, допущенной на советские экраны, монашка лихо гоняла за рулем «Ситроена» – это было невероятно весело и притягательно, потому что невозможно у нас. Это была одна из граней их свободы.

И вдруг все перевернулось и стало, как в России второй половины XIX века. Церковь – одиозная, антидемократическая, антилиберальная сила, враг свободы, союзник государства. Она не благословляет прихожан участвовать в оппозиционных действиях, обласкивает первых лиц, приводит своих врагов на неправедный суд к прокуратору, у нее отсталые ценности, она сужает пространство личной свободы. Еще немного и начнет анафематствовать писателей и ученых-генетиков (этих, кажется, уже). Никогда еще фраза ектеньи «О великом господине и отце нашем патриархе» за последние сто лет так не резала слух русского интеллигента.

В девяностые годы люди, похожие на тех, кто сейчас ругает церковь, пришли в храм. Школьники, которые в 80-е рисовали панков и крестики, в начале 90-х, став студентами, в массовых количествах устремились в освобожденную церковь. Думаю, в русской церкви никогда не было такого наплыва образованной молодежи.

Церковь пропустила эту волну. Поднялась на ней, проплыла торжественно по гребню и опустилась туда, где была. Даже ниже – потому что нет больше ни сочувствия к ее неволе, ни ожидания: вот она освободится и скажет. Что скажет-то? «Антицерковные силы опасаются усиления православия в стране. К этим силам присоединяются те, кто продвигает ложные ценности агрессивного либерализма»?

Что церковь сделала не так? Кажется, дело в том, что она не захотела хоть немного изменить форму, чтобы принять эту волну. Ну ясно, что старые мехи прохудились, и молодое вино вытекло наружу. Надо было даже не измениться, а признать возможность перемен и начать о них серьезный совместный разговор. Поделиться с этими новыми людьми своими, говоря светским языком, полномочиями.

Прихожанин в русской церкви особенно пассивен. Он может годами ходить в один и тот же храм, никого не зная, ни с кем не здороваясь, изредка общаясь со священником на исповеди. А новое вино, понатекшее в церковь, было молодое, бродящее. Кипит, бьет искрами и пеной: так жизнь кипит в младые дни.

Ну вот хранители мехов и испугались. Зачем им цветник? Им бы гербарий. Помню, в начале 90-х мой приятель, сын священника в одном старом московском храме, не закрывавшемся и в советское время, глядя на забор вокруг храма сказал: «Его бы повыше и ворота запереть изнутри».

Это немного похоже на то, что происходило зимой с оппозицией. Вот она ходила на свои митинги по сто человек, вытаскивала своих из милиции, и вдруг пришли многие тысячи и что-то там высказываются, требуют, чем-то недовольны. Так и русская церковь оказалась не готова к умножению хлебов и рыб: «Да кто они вообще такие? Мы страдали, а они что сделали, чтобы вопросы задавать, да где они раньше были?».

Их дело ходить на службы, каяться, поститься, как сказали бы в старину, – слушать обедню. А наше дело – эту обедню говорить. И слушать не обязательно: пусть тайные молитвы, в которых весь смысл литургии, останутся тайными – для жрецов, а эти хор перед закрытым алтарем, переминаясь, послушают. Неграмотных крестьян когда-то устраивало, и этим сойдет.

Не сошло. Церковь приняла свое состояние времен неволи за норму. Состояние без проповеди, без богословских дискуссий, без литургического творчества (когда последний раз в службу вводились новые молитвы?), без новой архитектуры, без новой музыки, без миссии, без переводческих усилий (пусть учат славянский), без попытки вернуть старинной службе утраченные смыслы, тем более создать новые, без попыток вовлечь прихожан в службу в ином качестве, чем статистов – которых то окурят ладаном, то обрызгают водичкой, то пропоют им что-то неразборчивое.

Правила выживания превратились в священные истины. Любое вопрошание относительно укоренившихся привычек пресекалось как крамола. Церковь перестала быть местом для дискуссий намного раньше, чем Государственная дума. А ведь в лучшие, самые творческие времена дискуссии были ее ежедневным состоянием. «В главном единство, во второстепенном свобода, во всем – любовь», – как говорил автор «Исповеди» Блаженный Августин.

Церковь не была готова к внезапно наступившей свободе, даже во второстепенном. Как если бы интеллигенции сказали: всё можно, пишите, снимайте, рисуйте, публикуйте, что хотите, а она по-прежнему собирала бы квартирники и печатала самиздат, потому что так заповедано предками.

В особенно обидном положении оказались интеллигентные священники из религиозного возрождения 70-х и 80-х: от советской бессмыслицы и государственного рабства они уходили в церковь, на территорию свободы, имели неприятности. И к диссидентам причтен. И вот, в пределах собственной жизни, не вставая со стула, они же оказались чуть ли не служащими государственного комитета по удушению свобод. Из апостолов прямиком в свиту первосвященника.

Иерархия же заговорила так, будто живет во времена Нерона. Хотя Нерон теперь сам крестится и ставит свечки. Но церковь делает вид, что она чуть ли не жертва гонений, подобных советским, а ее сегодняшние критики – вроде комсомольцев из «Союза воинствующих безбожников», которым дай волю, и они снова пойдут сбрасывать колокола. Вот 22 апреля (в день рождения Ленина) проводят молебен «в защиту веры, поруганных святынь, Церкви и ее доброго имени».

И эта последняя ложь горше первой. Разрушителей храма среди нынешних критиков церкви не так уж и много, а комсомольцев и вовсе нет. Печалятся о церкви как раз участники церковного возрождения 70-х и 80-х и той волны, которая прошла у нее сквозь пальцы в 90-е. И требуют они не переплавки колоколов на орала, а серьезного отношения церкви к себе самой: чтобы она стала тем, чем они ее помнят – территорией свободы и качественного умственного труда. А иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают. Что и наблюдаем.

Александр Баунов
Редактор Slon.ru (международные отношения)
http://slon.ru/russia/kak_russkaya_tser ... 9220.xhtml

Если говорить за себя лично, почему лютеранство, а не православие, то для меня это больше вопрос догматики.
Если говорить за "всю Одессу", исходя из опыта общения с людьми "в поиске", то могу назвать несколько основных причин,
с которыми, в общем-то и я согласен.

1. Большое количество "номинальных" православных, и захожан, за которыми трудно увидеть воцерковленных, практикующих православных.
2. Низкий уровень внутрицерковного образования мирян, катехизации, из-за чего в ПЦ сильно распространены различного рода околоправославные суеверия и заблуждения.
3. Сложная литургия, в которую, что-бы новообращенному вникнуть, нужно кучу литературы перечитать, и как минимум, воскресную школу закончить, но.. (читаем п. 2).
4. Отсутствие, за редким исключением, общинности, соборности, приходской внутренней жизни мирян.

Я с удовольствием наблюдаю, что в последнее время многое делается для решения этих проблем. И я обеими руками за, что бы они решались, и больше и больше людей приходили в храмы, и становились православными христианами, а не шли ко всяким харизматам-адвентистам. Они, в отличие от лютеран, как раз занимаются активным прозелитизмом.

Статья спорная весьма. Есть моменты, которые обновленчеством попахивают.
Я хоть и лютеранин, но консерватор-высокоцерковник
Есть в Церкви основополагающие вещи, которые не подлежат никакому изменению и реформированию, и Литургия - одна из них. Литургия и Таинства - это два столпа, на которых держится Церковь. Начни расшатывать один - может рухнуть все здание.

Согласна с тем, что спорная. Не увидела, однако, "наездов" на Литургию. Если только о "тайных" молитвах, но об этом писал и Кураев, что "тайными" их сделали гораздо позже, чем они появились, так же, как и иконостас, который отделил алтарь от молящихся в храме.
Только не надо ярлыков - "обновленчество" и прочее. Это мы уже проходили, когда в храме проповедей митрополита Антония не разрешали продавать. А уж про Шмемана вообще молчу. Все те, кто пытается здравомысляще что-то поправить (ну, не Символ Веры же!!) причисляются к лику ... обновленцев. Это как клеймо.

Что именно?

Наверное, я неправильно выразилась не поправить, а исправить. Хотя бы ставят вопросы. Например, игумен Петр Мещеринов, отец Георгий Митрофанов, покойный отец Георгий Чистяков. Отец Георгий, например, говорил об исповеди как отдельном Таинстве, которое не должно обязательным образом, как сейчас, предшествовать принятию Святых Христовых Тайн.

Сразу видно хорошие люди.Я уже давно об этом твержу, да кто же меня послушает? Не авторитет.

Сейчас на правмире часто и с удовльствием читаю статьи священника Дмитрия Свердлова. Вот жду, когда его к обновленцам припишут (какой-нить "Благодатный огонь" )

Не буду за о. Сергия говорить, но точно знаю, что к разделению таинств причастия и исповеди он относится отрицательно. Уж мы эту тему не раз обговаривали.

Все они мне, конечно же, хорошо известны. У Митрофанова я в свое время учился и, как и все, испытывал к нему сильное уважение. Сейчас от такого отношения не осталось и следа.

Есть такая порода церковных людей, которая стремиться "улучшить" Церковь, ломая при этом установившиеся традиции. Вы еще из этой команды Кочаткова забыли. Его почитатели пришли как-то толпой в нашу часовню. Тоже требовали от священника, чтобы он их причастил без исповеди... Вот жалко, что тогда не я служил.

Ваше-то желание понятно - Вы просто исповеди боитесь. А вот их мнение по данному вопросу для меня пока не совсем ясно.